Электронное табло демонстрирует полночь. Усталость наезжает катком, гудит в мышцах и ломает кости. Вальтс до ужаса не желает ночевать в мотеле. В этом безликом пластиковом гетто для одного. И домой тоже не хочется. К вылизанным до остроты, рикошетящим об идеальные зубные импланты, как выстрелы, фразам — "Ничего страшного. Попробуешь снова.", "Отдохнешь и все получится." — и, самой больной из всех, контрольной пуле, свистящей у виска — "Все придет. Не сейчас, но однажды точно.".
Та, кто их говорит, безусловно желает добра, но она убивает жизнь в Вальтс своей жалостью. Снова. И снова. И снова. Потому, что в ее глазах, опутанных сеточкой мелких морщин, нет ничего, кроме разочарования своей невезучей и недалекой дочерью, которая куда ни ткнется — нигде не находит места. Годится только в драконью пасть, чтоб там пропасть. У Вальтс все время что-то идет не так. Как плохому танцору вечно что-то жмет, так ее давит из себя повседневность.
— Не вышло с учебой и работой, так хоть замуж бы шла, — стенает та, для которой замужества и разводы стали своеобразным хобби, и теперь она пытается затащить Вальтс в это бучило отчаянных попыток обрести простое земное счастье.
Мама — поразительная женщина, обитающая в каком-то своем, удивительном, увлекательном и отдельном от всего остального, мире. Дожила до седых волос, но решительно отказывается принимать факт, что хороших привлекают умные, а богатых — успешные. Или умелые проститутки. Грамотно раздвигать ноги — тоже талант. И череда мужей — отчимов для Вальтс — улетучивающихся быстрее, чем она запоминает их имена, маму на мысли не наводит. Конечно, это же совсем другое дело. Вот и сейчас, она снова выходит замуж за очередного обеспеченного мужика, который сольется через пол года. В лучшем случае, протянет год. А Вальтс даже этого не смогла.
Был один — назвал дурой, выхватил по роже, на чем отношения и закончились. От другого словила сама. И это было больно. Не столько физически, сколько морально. Потому, как не поняла за что. Разорялся, что как-то не так взглянула на актрису в фильме. А Вальтс даже не запомнила, что это был за фильм. С третьим все шло подозрительно гладко. Даже начали налаживать совместный быт, но однажды он исчез. И хотелось бы, сказать, что без следа, но нет — прихватил с собой скудные сбережения девушки и породистого фамильяра, подаренного на новоселье очередным "папаней". Хотели привить "доче" ответственность, через заботу о другом существе.
Вальтс гортанно смеется пьяным голосом, запрокинув голову к потолку. С каждым глотком, она все дальше от ответственности и все ближе к познанию искусства раздвинутых ног. От тусклого света сфер, плавающих между стилизованных под дерево свай, глаза свербят сильнее, чем уши от бодрого джазового мотивчика, всегда звучащего в такого рода заведениях. Мир изменился, но подобные места дрейфуют вне времени потому, как все еще нужно где-то проводить микротранзакции душ на возможности, а онлайн-кошельков на тела. И только чувства не поддаются обмену, какими бы чистыми ни были на поверку. У этого типа "колес" даже курса до сих пор нет. Такая вот досадная мелочевка.
Вальтс с охотой продала бы сердце, только они перестали пользоваться спросом еще во времена прадедов. Три часа она болтается в этой помойке, но разбитость и опьянение совсем не способствуют решимости сделать задуманное. Не потому, что хочется самой, а просто назло всему. В полупрозрачном, как крыло стрекозы, платье с каждой минутой становится все более неловко — оно и шуршит, как чешуя, и царапает кожу вживленными в эфемерную ткань бисеринками.
А все эти взгляды? Ужас, что за взгляды. Непотребные, сальные, осоловелые от выпивки. Несколько раз к ней подсаживались мужчины, делали комплименты и пытались завести непринужденный разговор, но Вальтс активно давала заднюю, как только дело заходило чуть дальше покупки коктейля. Пара из потенциальных кавалеров даже была не дурна собой, а их словарный запас не ограничивался разными вариациями слова "фак". Но в итоге они покинули душное, прокуренное инферно бара с красотками, не обремененными лишними мыслями под ангельскими кудряшками. А у Вальтс получается только пить. И думать. Чем больше градус, тем глубже мысли, тем ближе лажа.
Девушка качает головой над бокалом. Темные волосы, в кои-то веки, уложены не в две простенькие косы, а в широкий могавк, украшенный шпильками с сияющим напылением по всему гребню. В старых фильмах девушки, чей образ она пытается безуспешно воссоздать, всегда красиво курят за стойкой, небрежно стряхивая пепел в полупустой бокал и подпевают музыке без стеснения. Иногда они танцуют, но для этого Вальтс уже слишком пьяна. Едва послушными пальцами она выуживает из клатча голубую, как циан, пачку. "Кронос" курили ее соседки по общежитию в колледже. Взгляд в магазине зацепился за знакомую упаковку. Но, в сущности, какая разница, с чего начинать вырабатывать вредные привычки?
Вальтс осторожно нюхает сигарету — сперва со стороны фильтра, потом с конца. Наверное, это выглядит глупо. Глупая Вальс всегда выглядит глупо, что бы ни делала. Как бы ни лезла из кожи вон, все приходит к результативному ничему. Это база ее существования — мерить лужи жопой, выясняя, насколько глубоко в них можно сесть. А жизнь за пределами воды призывно манит неоновым светом высотных шпилей и эхом серебряных голосов, отраженных от холодных поверхностей зданий, что облачены в кривые зеркала, как в броню. Изумрудный город Пангеи не слишком нежный любовник. Он полон прозрачного стекла — разбитых вдребезги судеб и осыпавшихся хрустальной крошкой желаний, в бесконечном ожидании того, как не добрый и не волшебник Оскар Диггс предложит снюхнуть звездную пыль с экрана, истекающего иллюзией рекламного лоска.
Все так же, как и всегда. Кто-то жует стеклище, кто-то одет в бриллианты, а табак фонит кисловатой горечью яда, но девушка все равно просовывает фильтр меж губ, ощущая, как он становится влажным от слюны. Нервно перебирает в клатче мусор из каких-то чеков, кредитных карт и рекламных визиток, в поисках самого важного аспекта курения. И с досадой понимает, что забыла купить зажигалку. Вальтс растерянно смотрит в нанобездну клатча, а после скользит глазами по барной стойке — в специальных пазах на ней спят электронные прикуриватели с логотипом заведения, но сейчас колыбели пусты. Устройствам приделали ноги рассеянные посетители.
Ситуация приобретает неоднозначный флер конфуза. Пульс учащается, перекрывая в ушах идеальный афроамериканский гроул музыки. Сигарета мокнет во рту до состояния вонючего месива. Лицо пульсирует горячими пятнами. Но вдруг все меняется. Вальтс замирает, когда прямо перед ней что-то вспыхивает, с едва уловимым в фоновом шуме, потрескиванием.
Девушка отрешенно смотрит на тонкие пальцы, мерцающие вязью золотых колец, как на то, чего не должно быть. А уж чего точно быть не должно, так это маленького огонька, плавящего край ногтя без всяких признаков маникюра, но с ореолом качественного за ним ухода. Он призывно раскачивается перед ней, точно змея, а сигарета исполняет роль флейты факира.
Не дождавшись действий, чужой палец подносит огонек к концу сигареты. Вальтс спастически вдыхает, словно она должна рвануть со смешной, угловатой и красной, табличкой "КАБУМ!!!", как в допотопных мультиках, какие все еще крутят на ночных каналах. Но взрыв происходит лишь в ее голове, а полость рта наполняется теплой горечью. Вальтс кашляет, пытаясь проглотить удушающий чад, когда рука мягко, но настойчиво выдергивает сигарету из ее губ.
— Только дыши, — произносит пережженный голос без отчетливых признаков пола — то ли высокий мужской, то ли максимально глубокий женский.
Проперхавшись от души и, наконец, проглотив дым, Вальтс поворачивает голову и первое, что видит — широкую, чуть скошенную, улыбку с четырьмя рядами зубов, будто солнышко вышло и... сожгло все, к черту. И Апокалипсис начался. Очередной. Ведь того, принесшего в мир магию, было мало. Внутри Вальтс точно что-то начинается. Может, алкоголь просится наружу от воздействия никотина и волнения, или простое человеческое возмущение катит вверх по горлу, липкой массой, не в состоянии скомковаться в словесный плевок.
Глаза незнакомки синие-синие, растянутые к вискам в лукавом прищуре, а рыжеватые волосы кажутся почти розовыми в зыбком свете. Она явно наслаждается моментом. Непринужденно отрывает истерзанный зубами Вальтс фильтр, бросает его в бокал, словно прочитала мысли девушки, и глубоко затягивается, выдыхая густое облако голубоватого едкого дыма. От него в глазах начинается зуд. Вальтс тупо пялится на женщину, не совсем осмысливая происходящее. Если это подкат, то очень странный.
— Что? — лениво ведет плечами незнакомка, облокачиваясь на стойку. — Не умеешь — не берись, ребенок.
В ее тоне нет намеренной язвительности и скрытого желания поддеть за живое — уж такое Вальтс наторела вычислять на раз, но все равно фраза звучит достаточно колко. Вонзается в перепонки, а ощущается ниже спины.
— Я взрослая! — восклицает девушка и сразу же замолкает, понимая, что звучит, как собственная пятилетняя сестренка, если бы у той был голос, вытравленный кашлем до натужной сипоты.
Женщина весело смеется, окидывая оценивающим взглядом ее фигуру в платье ночного мотылька, прилетевшего сгореть в огне. В ее взгляде нет похоти — есть что-то иное. Понимание или симпатия — Вальтс не в состоянии разобрать, но от него поднимаются волосы по всей голове и становится почти стыдно за свой облик. Девушка ерзает на истертом копчиками барном стуле и тянет задравшийся подол обратно на колени, чтобы прикрыть их слабую дрожь.
— Я вижу, рыб, — незнакомка выдыхает слова вместе со смогом, хотя Вальтс не видела, чтобы она затягивалась еще раз.
Обделенная вниманием сигарета уныло тлеет в пальцах, склоняясь пеплом вниз, как грустный эмодзи. На оголившемся запястье пульсирует перламутровое клеймо. Девушка узнает глифы кодировки "Визия", фиксирующие расу, тип магии и сумму налога на чары, знакомые ей по недолгой работе клерка в налоговой службе. Под ними виднеется алая люминесцентная полоса, означающая, что на носителя наложен пожизненно-посмертный гейс на использование магии Высшей Арканы, но Вальтс слишком возмущена, чтобы концентрироваться на этом.
— Я не рыба! — снова восклицает она.
В раскрывшихся на миг глазах сверкает золотая вспышка, а улыбка сходит с лица, когда женщина наклоняется к ней.
— Ну, а кто ты? — осведомляется она таким гортанным звуком, точно внутри нее работает перфоратор, распространяя хищное вибрато на всю грудную клетку.
— Я?.. Я — Вальтс!
— Осенний? — уточняет та на максимально высокой, для ее тембра, ноте, вздернув рыжие брови вверх.
— Скорее, Мертвый. Через "т", — Вальтс окончательно смущается и несет какую-то чепуху. — Вальтс, через "т", как... как... Вальтс.
Она безуспешно пытается подобрать сравнение, но от дыма плывет разум, а речь сминается во рту в мерзкую словесную кашу, пощипывающую язык.
— Твою ж!.. — успевает выругаться девушка прежде, чем понимает, что вот он — ее последний рубеж — желудок сжимается и подпрыгивает, как поддетый ногой мяч, ударяя в глотку.
Едва соображая, что делает, Вальтс пытается зажать рот руками, чтобы остановить рвущийся наружу стресс, но тревога и опьянение льются прямо сквозь пальцы на собственные ноги. Хорошо, что не на ноги незнакомки. Не надо быть семи пядей, чтобы оценить стоимость ее простого тотал блэк аутфита, состоящего из невесомого лонга, кожаных брюк-бананов и почти мужских туфель, лихо надетых на босые ноги. Так носили, кажется, в двадцать пятом, если верить тому, что несет ИИ "Джетткор". Ладонь женщины успокаивающе похлопывает по спине между лопаток.
— Ничего. Так бывает, малыш, когда глотаешь больше, чем нужно, — глубокий голос неожиданно сочувствующий и слегка усталый.
В нем слышатся прожитые года, хотя по виду незнакомка едва ли сильно старше Вальтс. Подобным тоном говорит мама, но из ее губ он звучит, как нравоучения, каких не просили, а в устах незнакомки ничего лишнего, кроме искреннего понимания.
— Я не... Простите... — лепечет девушка, не в силах поднять голову и посмотреть на нее.
Веки наполняются слезами. Лицо полыхает от ударившей в него крови. Вальтс вскакивает и мчится по залу, осиротевшему без гуляк, завалившихся в темные углы диванов — спасается от собственной жалкой тени и чужого участия. Спохватившийся бармен кричит вдогонку что-то об оплате, зовет вышибалу. Но девушка уже ударяется в стеклянную дверь всем корпусом и выскакивает в прохладу ночи, наполненную звуками копошащихся в темноте окраин, бежит несколько метров в сторону, где по ночам кучкуются леваки на битых карах, и только потом оборачивается. За матовым стеклом, располосовавшим мир на два, покачивается картина жизни, к которой Вальтс больше не принадлежит.
Незнакомка легко останавливает бармена ладонью так, что он подается назад, передернувшись всем телом, и что-то говорит ему, расслаблено запрыгнув на стул. Тот, подумав, дает отмашку замешкавшемуся амбалу и включает очистительный прибор. Бар продолжает пить и петь осанну сгоревшим невинностям. А Вальтс бредет туда, куда хотела идти меньше всего. В мотель, где будет долго откисать в душе.
Сперва плакать, пока сетчатку не разъест от соли, а после фантазировать об ультрамариновых глазах, о руках, облаченных в кольца, точно в годовые отметины. Это нужно Вальтс, чтобы расставить грезы по полочкам и вытравить из себя притягательный образ в дыму. Но он стоит перед глазами, словно наваждение. Эта улыбка — взмах клинка, нацеленного в грудь. Этот огонек в пальцах — зарево костра, на который легко взойти добровольно.
***
В очередной раз проснувшись на смятых влажных простынях, девушка не осознает, что с ней приключилось. Такого раньше не случалось. Все недолговечные объекты своих симпатий она забывала легко. Жить никого не любя и ни к кому не привязываясь — это полезный лайфхак. И куда проще, чем терзаться чувствами внутри замкнутого ведьмовского круга. Но почему-то теперь все мысли только о ней. За кругом круг. И размыкается проклятый цикл там, где начался. В шалом угаре прокуренного бара.
Вальтс прячется на багровом, как запекшаяся кровь, прожженном диване из вонючей синтетической кожи, и с трудом может смотреть на нее, сидящую возле бара и покачивающую жилистой ногой. Незнакомка другая. На трезвую голову, девушка видит это так отчетливо, что становится больно глазам. Создание магии. Настоящее. Живое. Такое близкое — протяни руку и коснись — но дотянуться не хватит времени. В мире высших созданий, существующих веками, человеческая жизнь должно быть лишь кроткий спазм между первым и последним вдохом. Бессмертная выглядит так органично и одновременно неуместно посреди все того же задрипанного бара, будто с момента неудачной встречи не минуло три дня. Вся жизнь замерла только ради того, чтобы запечатлеть ее на картине мира. Как во сне. Или в сказке.
В детстве Вальтс рассказывали сказки на ночь. Говорили, что порождения магии злые, жуткие и на людей им глубоко плевать. Но они с охоткой подкрепятся смертной кровушкой, если та будет представлять достаточную в их понимании ценность. Многие годы после она мечтала о том, чтобы какой-нибудь современный рыцарь с феебойной вундервафлей сто пятого калибра спас ее от такого волшебного создания.
Вальтс давно выросла и решает не спасаться. Только не от нее. Не от глаз, не от рук. Не от улыбки, о которую можно разбиться вдрызг. Не от волос, что как открытое пламя — чуть прикоснись — обожгут пальцы. Девушка решительно встает из-за дальнего столика, подходит к стойке и садится рядом на стул. Пропади пропадом, храбрый принц из детских фантазий. Исчезни. Растворись. Сгинь в драконьем пламени. Вальтс уже все для себя решила. Сегодня она не будет блевать себе на ноги, а уйдет отсюда с ней. Даже, если дорога из битого желтого кирпича поведет туда, откуда не возвращаются. Даже если та решит улететь, девушка отрастит крылья. Хотя бы стальные. И помчится следом. Все лучше, чем лежать на исшарканном каблуками полу, раздавленной собственной самооценкой и бытием.
Глупой Вальтс нужно совершать глупости потому, что иначе все равно не получается. Не получается с мужчинами, не выходит с женщинами... Но если мир — сказка, недалекость и невезучесть обязаны идти в плюс. Сказки кардинально меняют парадигму. Там герои с низким ай-кью получают чуть более, чем все. Но Вальтс не властолюбива. Для того, чтобы почесать свое эго и тайно уесть всех, кто считал ее непригодной для самостоятельной жизни, ей не нужно совсем все. Лишь ее. Мало кто из окружения девушки может похвастаться тем, что видел создание магии не только в телепрограммах. И никто тем, что коснулся его. А то, что собирается сделать она, сразит даже маму. Как в плоских мемах прадеда — Мам, мне нравится девочка. И она бессмертный фантазмат.
— Вы одна из этих? Сумасшедших сталкеров? Преследуете меня? — спрашивает Вальтс, просто чтобы завязать разговор.
Ее не заботит то, что сталкерит здесь только она сама. В голове приятно тает ошалевший образ мамы, не находящей в себе слов от "радости" — плавится в медовом золоте и небесном ультрамарине чужого всепоглощающего взгляда. Женщина смотрит в полоборота. В открытой спине черного боди, украдкой прильнув к бархатной коже, отдыхают ювелирные цепи, а вдоль хребта движется нечто. Но она не замечает этого, а значит и Вальтс пока не станет этого замечать. В глазах бликует отражение плавающих сфер, а лицо, выточенное тенями до состояния молочно-белого цвета, озаряется теплой улыбкой.
Время — для бессмертных не просто безжалостный употребитель, но и умелый скульптор, придающий чертам почти зооморфную хищность. Но рядом с этой женщиной Вальтс не чувствует опасности, какую вызывают все остальные вокруг. Впервые за долгое время внутри улеглась буря сомнений и, дрейфующие в штиле, мысли заворожено несут тело к свету. Очевидно, ее узнали.
— Нет, малыш. Я — Рид, — урчит женщина, постукивая пальцами по стойке, извлекая из нее глухой лакированный звук.
— "Рид", как "читать"?
— "Рид", как "Эвридика". Когда же гаснет день, вновь слышит ночи тень зов безнадежный...
— Красивое имя... Слушайте, в тот раз все... эээм... вышло не очень... Но деньги за выпивку я отдам. У меня есть.
— Засунь свои копейки себе в... клатч. Через "т".
Очарованная собственным воображением, идеализирующим бессмертную до состояния внеземного божества, Вальтс совсем позабыла о ее приземленной, дальше некуда, фривольной манере речи. Не то, чтобы с этим были проблемы, кроме той, что девушка крайне плохо переносит грубость. Она раздражает, но не по факту существования, а потому, что сама Вальтс ругаться так и не научилась. Из ее уст жаргонизмы звучат наивно и тоненько. Так, будто ученица средней школы впервые пробует ругань на вкус. Она моргает несколько раз, но все равно спрашивает:
— Тогда что вам нужно, раз вы продолжаете сюда приходить?
— Честно? Ты, — та щурится дерзко, с откровенной провокацией.
Вальтс не хочет думать о том, чем такая, как она, могла зацепить такую, как Рид, и просто подыгрывает:
— Ну, тогда стоит начать правильно. Мы поговорим. Я куплю нам выпить, в счет прошлого косяка. Что-нибудь легкое... Вот вы что больше предпочитаете? Сладкое или соленое? Может, амброзию или кро...
Рид придвигается вместе со стулом. Так резко и близко, что Вальтс замирает. Ее волосы источают обволакивающий запах меда и амбры, почти растворенный в квинтэссенции табака, спиртных паров и чужих парфюмов.
— Обожаю вкус человека во рту. А ты нет? — шепчет она.
Насмешливый взгляд скользит по коже, точно игривое прикосновение лезвия, а затем взмахом алых ресниц распарывает тени по швам, и вместе с ними сердце. Полные губы обнажены до мелких трещинок и пахнут дымом. Нельзя. Вальтс душит в своем теле порыв предаться непотребствам у всех на виду. Не потому, что не правильно или осудят в обществе. Не потому, что девиантно и слишком быстро. А потому, что точно знает — в этих губах самый страшный яд. Она ощущает это всем телом. По нему, распространяясь из центра груди, пробегает тремор. Этот яд называют чувствами — поцелуешь равно умрешь. А умирать пока вроде рано. Электронное табло демонстрирует полночь.