Глава 3. Бог нас покинул

Дуган

Boy With a Coin - Iron & Wine

Жизнь не проносится перед глазами, когда думаешь, что сейчас умрёшь. Тот, кто однажды это выдумал – просто солгал. Может, в первые пару раз так и бывает — но потом уже нет.

Теперь я не видел тёмно-синий велосипед с игральными картами в спицах, который мне подарили на пятый день рождения. Или жёлтую мантию и шапочку в день выпуска из колледжа. Перед глазами не возникали лица жены или дочери.

Я не видел слёз радости моей дочери в то Рождество, когда мы подарили ей щенка. Не видел и тех — горьких, — когда мы сказали ей, что уезжаем. Не вспоминал, что мы бросили во время эвакуации. Ни паники первых недель вспышки. Ни тех дней, когда они умерли.

Дней, когда умерли все.

Всё, что я видел, — это чёрное отверстие длинного серебристого ствола револьвера, взведённого и готового к выстрелу.

Он поблёскивал в лунном свете. Контур дула слегка дрожал — рука, сжимавшая рукоять, была неуверенной.

Мне даже не суждено было увидеть свет в конце туннеля.

Я смотрел прямо в него.

В тёмную, бесконечную пустоту, которая по одному лишь капризу могла оборвать мою долгую и одинокую борьбу.

— Сделаешь хоть вдох — пущу пулю тебе в череп, — сказал мужчина с пистолетом.

Голос у него был низкий, угрожающий — но не из злобы. Это была осторожность. Я слышал такой тон и раньше.

Выживание. Вот о чём я думал. Как выбраться отсюда живым?

Поднять руки и сдаться? Может, он напуган не меньше моего. Может, проявит жалость. А может, решит, что я слишком опасен, — и пристрелит на месте.

Потянуться за своим оружием и надеяться, что он окажется медленнее? Нет. Даже если и так — его палец уже на спусковом крючке.

Отвести ствол в сторону и сразу бить в горло. Похоже, это единственный шанс.

И тут в голове звучит голос отца.

Мне снова восемь. Передо мной не пистолет — большой чёрный указательный палец. Меня отчитывают за то, что я дал сдачи на детской площадке.

Мне всё равно, кто начал. Мы с твоей матерью слишком много работаем, чтобы тебя выгнали из частной школы. Хочешь, чтобы всё пошло насмарку?

Неважно, сколько раз я приходил домой с разбитой губой. Насилие никогда не было ответом.

Мама. Тёмно-карие глаза, полные мягких слёз.

Подставь другую щёку. Отвечай -  добротой. Всё, чего хочет хулиган, — это друг.

Стоит ли чужая жизнь такого риска для меня?

Я бросил взгляд поверх ствола на человека.

Он был стар. Седые волосы ловили бледный лунный свет, редкие усы подрагивали над сжатыми в тонкую линию губами. Глаза — тусклые, почти бесцветные — внимательно следили за мной. Глубоко посаженные. Уставшие.

Он тоже был худым. Почти иссохшим под джинсовой рубашкой с длинными рукавами. Джинсы держались на бёдрах только благодаря кожаному ремню, затянутому на последнюю дырку.

Я мог бы его одолеть.

Забавно, как в конце света люди ударились в насилие.

Я помню первые дни вспышки: толпы, бегущие из городов, давящие друг друга в панике. Потом — недели, месяцы, годы спустя — когда убивали за яблоко, за коробку патронов.

А теперь, когда почти никого не осталось, когда нам стоило бы держаться вместе, чтобы выжить… именно сейчас мы убиваем легче всего.

Оно того стоит.

Он старый. Но он жив. Такой же, как я. Выживший.

— Пожалуйста, — тихо сказал я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Мне просто нужно где-то переждать день.

— Не здесь, — прорычал он.

В темноте я заметил, как его взгляд метнулся к охотничьей винтовке у меня на боку.

Его руки всё ещё дрожали. Я знал: он не хочет стрелять. Только не понимал, что именно его останавливает — принципы или страх, что выстрел разнесётся в ночи и привлечёт нежелательное внимание.

Я рискнул.

Выставил одну руку вперёд, показывая, что не представляю угрозы, а другой медленно потянулся к винтовке.

Пальцы обхватили ствол — подальше от спускового крючка.

Я поднял её над головой, снимая ремень с плеча.

Затем сделал вид, что собираюсь поставить её на стоящий рядом распределительный щиток.

Чего он не понимал — так это того, что теперь винтовка окажется у меня под рукой быстрее, чем раньше.

На всякий случай.

Когда я ставил винтовку, её приклад задел рычаг, и под тяжестью оружия тот сдвинулся. Он щёлкнул вперёд, винтовка дёрнулась, готовая сорваться вниз.

Инстинктивно я потянулся, чтобы её поймать.

И в тот же миг вторая рука старика легла на пистолет — он схватился за него обеими руками и вскинул, готовясь стрелять.

Я замер на полпути, резко вскинув руки ладонями вперёд, и позволил винтовке с грохотом рухнуть на пол — лишь бы не получить пулю.

Старик ещё какое-то время стоял, целясь в меня из револьвера обеими руками, ожидая резкого движения.

Я не двигался.

Постепенно он начал расслабляться и опустил одну руку.

— Спокойно, — сказал я и снова медленно потянулся к винтовке. — Спокойно, — повторил мягче, поднимая её и на этот раз аккуратно ставя на распределительный щиток.

Я уже понял: если он до сих пор не выстрелил, то, скорее всего, и не выстрелит.

— Я же сказал — тебе здесь нельзя оставаться, — проговорил мужчина дрожащим голосом.

Я бросил взгляд на большие окна диспетчерской вышки.

Край горизонта уже светлел — скоро рассвет.

Я заметил эту вышку ещё за много миль отсюда и потратил слишком много времени, чтобы добраться до неё, надеясь, что она окажется пустой и безопасной.

Я не мог уйти сейчас.

Это был бы смертный приговор.

— Пожалуйста… солнце уже встаёт, — сказал я, указывая на окно. — У меня нет времени искать другое место.

Днём выходят они.

Заражённые.

Дикие, обезумевшие, жаждущие крови остатки того, кем мы когда-то были. Они похожи на голодных, бешеных зверей — человеческих лишь внешне, да и то уже с натяжкой.

Фералы — так я их называл с тех пор, как увидел это слово, нацарапанное на стене одного здания.

Они выходят днём — как когда-то выходили люди. И потому тем, кто остался, приходится передвигаться, добывать еду и выживать ночью.

День — их время охоты.

А значит, там, снаружи, я — мёртвец.

— У меня есть свои припасы, — добавил я, когда мужчина продолжал молча смотреть на меня, время от времени бросая взгляд на рюкзак за моей спиной. — Я не собираюсь тебя грабить. Мне нужно только место, где можно переждать.

Кажется, до него начало доходить. Он вытянул шею, пытаясь получше разглядеть мою сумку.

— Отдай винтовку, — приказал он, указывая на панель рядом со мной.

Я покачал головой, напрягаясь и готовый в любой момент схватить её, если он дёрнется.

— При всём уважении, ты не притронешься к моему оружию. Я оставлю его здесь, пока не уйду.

Он нахмурился, густые белые брови сошлись на переносице.

Я молчал, пока он разглядывал меня, оценивая — меня, мои слова, моё лицо. Пытаясь понять, можно ли мне верить.

Через некоторое время его палец ушёл со спускового крючка. Он опустил револьвер.

— Ты остаёшься здесь, — сказал он, делая шаг назад.

— Справедливо, — ответил я.

Когда он отступил ещё на шаг, я опустился на пол.

Сел, снял рюкзак с плеч и прислонился спиной к прочной панели, на которой лежала моя винтовка.

Старик не сводил с меня глаз, пятясь, пока не оказался у противоположной стены маленькой вышки.

Там он опустился на потрёпанный спальный мешок, аккуратно разложенный на ковре, и положил револьвер рядом.

Одну ногу вытянул, другую подогнул, опёр на неё локоть и устроил голову на ладони — так ему было удобнее следить за мной.

В своих странствиях я встречал и других выживших. Большинство из них просто пытались прожить на том немногом, что у них было — иногда спрашивали, нет ли у меня чего на обмен, а иногда просто избегали меня. Другие… про таких сразу ясно — жди беды. Некоторые сходу пытались отобрать припасы. Чёрт, в меня даже пару раз стреляли. Но чаще всего всё начиналось одинаково: они смотрели на особым взглядом. Следили за каждым движением, скользили глазами по телу в поисках спрятанного оружия, прикидывали, что из твоих вещей можно забрать. Ждали, когда ты опустишь бдительность, чтобы ударить.

Я встречал и таких, как этот старик. Тех, кто уже сталкивался с подобными людьми — и теперь боялся, что это повторится. Это читалось у него на лице: в нервном подёргивании сжатых губ, в расширенных от тревоги глазах, в настороженном, испытующем взгляде.

Я просидел так несколько минут под его пристальным наблюдением, пока тишина не начала давить. Уголок губ дёрнулся в короткой, почти невольной улыбке, когда я полез в рюкзак. Стоило мне пошевелиться, как он тут же прищурился в тусклом свете рассвета, а рука снова легла на пистолет. Подозрительный. Но я не стал дёргаться, не убрал руку и не дал ему повода думать, что боюсь.

Когда я достал колоду карт, я приподнял её, показывая ему. Его плечи заметно расслабились — словно он выдохнул. Колода была изрядно потрёпанной: плёнка давно стёрлась, края потемнели от въевшейся грязи. Но что ещё делать, когда тебе нужно переждать день?

Я никогда не умел просто сидеть без дела.

Это, пожалуй, одно из худших последствий вспышки. Ты больше не можешь просто выйти и заняться тем, что любишь. Чёрт… как же я скучал по бейсболу. По гулу трибун после хоумрана. По тому глухому, почти музыкальному удару, когда бита встречается с мячом. Даже по тому надоедливому болельщику передо мной, который вечно орал за команду соперников.

Я скучал даже по его голосу.

Я перетасовал колоду и разложил пасьянс, но с сидящим напротив мужчиной меня хватило всего на несколько минут — сосредоточиться не получалось. Слишком давно я не видел людей. Не мельком, не силуэтом в ночи. Не теми, кто, убедившись, что я не ферал, опускал оружие и исчезал.

Рядом с ним мне до боли хотелось просто поговорить. Услышать живой голос — не напряжённый, не угрожающий. Но каждый раз, когда я поднимал взгляд, он всё так же настороженно следил за мной.

Я давно не ел, и от одной мысли о еде желудок протяжно заурчал. Я убрал карты обратно в коробку и достал из рюкзака одну из последних банок. Поставил её перед собой, полез в боковой карман за открывашкой — и заметил, как старик чуть подался вперёд.

Я украдкой наблюдал за ним, пока зажимал край банки в зубцах открывашки. Его длинные усы снова дрогнули — но теперь это было не раздражение. Это было… ожидание.

Только сейчас я по-настоящему присмотрелся к его вещам. Спальный мешок. Револьвер. Пластиковая бутыль с водой — наполовину пустая. Пара пустых контейнеров из-под еды. И всё. Никаких запасов.

Теперь его худоба становилась понятной. Он голодал.

Старик не сводил глаз с моих рук, пока я снимал крышку с банки. Чтобы напомнить ему, что я тоже начеку, я негромко прочистил горло. Он вздрогнул и тут же откинулся назад, делая вид, что ему вовсе не интересно.

Как бы он ни был голоден — вором он не был.

И, чёрт возьми… мне стало его жаль.

— Здесь хватит на двоих, — спокойно сказал я, едва сдерживая усмешку, когда его глаза загорелись. — Я, правда, пить хочу. Может, обменяемся?

Я кивнул на его бутылку с водой. В моей оставалось всего пару глотков.

Он немного подумал, глядя на банку, затем взял бутылку и поднялся. Сделал шаг ко мне — и тут же остановился, вернулся за пистолетом. Уже с ним в руке подошёл ближе и тяжело опустился рядом, поставив воду между нами.

— Зелёная фасоль, — сказал я, выуживая из банки размякший стручок и поморщившись, проглотил его. — Никогда её не любил. Но жена заставляла нас с дочерью есть овощи.

Уголки его губ дрогнули — едва заметная, но тёплая улыбка. Он осторожно потянулся к банке.

Когда он так ничего и не сказал, я протянул руку:

— Дуган.

Старик перевёл взгляд с моей руки на лицо, потом пожал её.

— Чак.

Мы обменялись рукопожатием, и он чуть подтолкнул воду ко мне, заметив, как я на неё смотрю.

— Ду-ган, — медленно повторил он, словно пробуя имя на вкус. — Это имя или фамилия?

Я усмехнулся — разговор казался почти роскошью.

— Имя. Хотя… фамилия у меня Дуглас.

Чак вдруг рассмеялся — неожиданно громко и искренне для этой тишины на рассвете. Я даже вздрогнул.

— Дуган Дуглас, — повторил он, всё ещё посмеиваясь. — И откуда ты такой взялся?

— Из Калифорнии.

Я заметил, что с улыбкой он выглядит совсем иначе. Из-за усов трудно было понять, сколько у него осталось зубов, но его кривоватая улыбка была… тёплой. Почти домашней.

— И что занесло тебя в Аризону? — спросил он, наконец убирая руку с револьвера.

— С тех пор как всё это началось, я просто бреду куда глаза глядят. Собираю, пока ещё что-то есть. — Я пожал плечами. — Решил двинуться на восток. Посмотреть… сколько нас ещё осталось.

Я пожал плечами, не находя слов, чтобы объяснить, что именно заставило меня всё изменить. Раньше я выживал по одному и тому же принципу: находил безопасное место и держался за него как можно дольше. Насколько я знал, это был единственный способ остаться в живых.

Но я больше так не мог. Не мог изо дня в день проживать одно и то же — эту проклятую, пустую, одинокую рутину.

Я искал.

Искал хоть какой-то смысл. Что-то, ради чего стоило бы продолжать жить.

Некоторое время мы молчали. В свете восходящего солнца я заметил, что бледные глаза Чака на самом деле были зелёными — глубокими, выцветшими, прожитыми. Он внимательно смотрел на меня, а потом кивнул, словно понял даже то, что я так и не смог сказать вслух.

— А ты? — спросил я спустя пару секунд.

— Я из соседнего городка, — ответил он.

Я закинул в рот ещё одну фасолину и с усилием проглотил. Размякшая, холодная, безвкусная — с каждым разом она казалась всё хуже.

— Ты один?

Чак опустил взгляд.

— Моя жена умерла около пяти лет назад.

— Мне жаль.

— Она болела ещё до вспышки. Мы оба знали, чем всё закончится. — Он покачал головой. — Ты говорил… у тебя были жена и дочь?

Я глубоко вдохнул, сдерживая накатившую волну. Боль была не в воспоминаниях — и не в разговоре о них.

Боль была в одном слове.

Были.

— Я потерял их обеих во время заражения, — тихо сказал я.

Он кивнул с пониманием и опустил голову.

— Сколько ей было?

Я решил, что он спрашивает о дочери, но, не будучи до конца уверен, ответил сразу за обеих:

— Моей жене — тридцать шесть. Дочери — девять.

— Такая маленькая… — тихо сказал он.

Мы замолчали.

Через некоторое время он наклонился и заглянул в пустую банку из-под фасоли. Мы вычистили её до последнего кусочка, но он всё равно поднял её и посмотрел на меня:

— Не возражаешь?

Он кивнул на оставшуюся внутри мутную жидкость.

Меня передёрнуло от одной мысли об этом, но его взгляд говорил сам за себя. Я усмехнулся и махнул рукой:

— Если сможешь это выпить — вперёд.

Он сделал несколько глотков. Затем оторвался, вытер рот рукавом и передёрнул плечами.

— Чёрт… отдал бы сейчас что угодно за филе-миньон.

— Или за сочного лобстера, — добавил я, закрывая глаза и на секунду позволяя себе вспомнить вкус нормальной еды.

— Аминь, — он приподнял банку, будто чокаясь, и допил остатки. — Знаешь… может, тебе стоило бы вернуться в Калифорнию. Найти лодку.

Я усмехнулся.

— Никогда не любил море. До вспышки я был вице-президентом страховой компании. Кабинет — на верхних этажах, с видом на океан. И, честно говоря, меня от него тошнило.

Его усы дёрнулись от смеха.

— Значит, был важной шишкой?

Я усмехнулся и неопределённо пожал плечами.

— Скорее пижоном. Так меня называла жена. Она всегда любила вытаскивать меня из зоны комфорта.

— Любила приключения.

— Похоже, ты неплохо устроился, — заметил Чак с лёгким одобрением.

Я благодарно улыбнулся и сделал глоток воды.

— А ты? Чем занимался до всего этого?

— Учителем, — ответил он. — Пятый класс.

— Ох… — я усмехнулся. — Начальную школу я терпеть не мог.

Чак вытянул ноги так, что ступни оказались в полосе солнечного света, пробивавшегося через окна, и откинулся назад, опираясь на руки.

— Это почему?

— Я был единственным чёрным ребёнком в дорогой частной школе. — Я криво усмехнулся. — Плюс ещё и толстым. Отличное сочетание. Прямо идеальная мишень. «Дуган-пузан».

Чак тихо хмыкнул, сдерживая смех, и я усмехнулся в ответ, давая понять, что всё нормально.

— Меня всегда поражало, какими жестокими могут быть дети, — сказал он, задумчиво, почти с ностальгией.

Потом он замолчал, глядя на свои ноги.

— Иногда я думаю… может, они были правы.

Я вопросительно приподнял бровь.

— Они ведь всегда так себя вели, — продолжил он. — Стоило кому-то показать слабость — и остальные начинали давить. Снова и снова. На детской площадке это было почти как закон: выживает сильнейший.

Я кивнул.

— А потом началась вспышка… — он поднял взгляд. — И слабые погибли первыми.

Его слова ударили меня, как по голове. Захотелось огрызнуться, назвать его идиотом, сказать, что он несёт чушь. Это звучало как оскорбление мёртвых — будто они погибли лишь потому, что оказались недостаточно сильными.

Но… я и сам не чувствовал себя сильным.

Я не чувствовал себя особенным. Не чувствовал, что заслужил быть среди тех немногих, кто выжил. Некоторые из «слабых» держались дольше тех, кто выглядел сильнее.

И всё же… в его словах было что-то.

Слабые выживали рядом с сильными.

Я не мог защищать свою жену и дочь вечно — как бы ни старался. Рано или поздно мир всё равно бы нас сломал. И когда ломали меня — они тоже погибали.

Я резко поднялся, не желая, чтобы Чак увидел, что у меня на лице, и подошёл к панели у окна, опершись на неё локтями.

Передо мной раскинулся небольшой аэропорт — один из тех местных, почти заброшенных, где всё и до вспышки держалось на честном слове. Где-то в глуши Аризоны.

По другую сторону взлётной полосы стояли четыре больших ангара. Рядом с вышкой — двухэтажное офисное здание, а за ним — парковка. Я заметил это место ещё вчера, из города в нескольких милях отсюда, и решил добраться сюда ночью.

Тогда у меня мелькнула глупая отчаянная надежда: вдруг здесь остался пилот. Кто-то, кто сможет отвезти меня туда, где ещё есть люди. Где ещё можно жить.

С пятнадцатого этажа диспетчерской вышки я увидел движение внизу.

Фералы.

Они держались группами — почти как семьи. Одна такая стая как раз выбиралась из ангара. Неважно, насколько далеко ты от них — их уродство всё равно бросается в глаза.

Похоже, еды у них тоже становилось всё меньше. Из восьми, которых я насчитал, шестеро выглядели истощёнными. Остальные двое были на грани.

Большинство из них были почти полностью обнажены — одежда, в которой они были во время заражения, давно истлела. То, что ещё оставалось на их телах – было истрёпанным и грязным до неузнаваемости.

То же самое можно было сказать и об их коже. Они не мылись. Днём охотились, не прикрываясь ничем. Спали прямо на земле. Дрались друг с другом, как звери.

— Что ты слышал? — спросил я, переходя к окну с другой стороны вышки и глядя на парковку. — О том, из-за чего всё началось.

— Всякое, — отозвался Чак, возвращаясь к своему месту и устраиваясь на спальном мешке. — Стараюсь об этом не думать. Не вижу, чем это может помочь.

На парковке стояло несколько машин — почти нетронутых тем хаосом, который прошёлся по аэропорту. Несколько самолётов тоже так и остались на взлётной полосе.

— Я слышал, это паразит. Что-то вроде тех, что проникают в мозг и берут управление на себя.

— Может и так, — Чак пожал плечами, закинув руки за голову.

Я уже собирался что-то добавить, но движение внизу отвлекло меня.

Это было не похоже на обычную шаркающую, ломкую походку фералов.

Это было… слишком быстро.

Фигура скользнула из-за одной машины — и тут же исчезла за другой. Движения были плавными, точными. Я напрягся, всматриваясь, и снова заметил её, когда она вынырнула из укрытия и рванула к стене у входа в офисное здание.

- Там внизу девушка! — мой голос прозвучал слишком взволнованно, и я постучал по стеклу, указывая вниз.

- Что? — Чак вскинулся со своего места и подошёл ко мне.

Девушка присела у стены здания и приподнялась, чтобы заглянуть в одно из окон. Должно быть, пришла из того города, где я был днём раньше, и решила поискать здесь припасы, прежде чем двигаться дальше. Она выглядела совсем юной — с такого расстояния трудно было сказать точно, но явно подросток.

- Ей не стоит туда заходить, — сказал Чак, перегибаясь через панель, чтобы лучше видеть. — Там внутри твари.

Я наблюдал, как девушка осторожно подкралась ещё на пару шагов к двери.

- Эй! — крикнул я, ударив ладонью по стеклу, надеясь, что она услышит.

- Ты с ума сошёл? — Чак резко закрыл мне рот ладонью и оттащил от окна. — Они услышат тебя. Они умеют подниматься по лестницам, идиот.

Я оттолкнул его и вернулся к окну — но девушка уже исчезла внутри здания.

Не раздумывая, я схватил винтовку с панели, на ходу полез в рюкзак за запасным магазином и направился к двери. Не услышав шагов за спиной, я обернулся.

- Пошли, — бросил я, махнув Чаку. Рыцарство ещё не совсем умерло, верно?

- Я для этого слишком стар, — он резко покачал головой. — Она, скорее всего, уже мертва. Пойдёшь туда — и сам ляжешь рядом.

- Тогда одолжи мне свой пистолет, — сказал я, шагнув к нему и потянувшись за револьвером. Насколько я видел, у девушки оружия не было.

- Чёрта с два, — Чак встал передо мной, упёршись руками мне в плечи, преграждая путь.

— Я его верну, — нетерпеливо сказал я, но перестал пытаться его обойти. Последнее, что мне сейчас нужно, — чтобы он решил в меня выстрелить.

Он сердито посмотрел на меня.

— Не вернёшь, если будешь мёртв.

Я вздохнул, пытаясь найти решение. С пистолетом у меня будет куда больше шансов помочь той девушке — иначе она останется совсем беззащитной. Я указал на свой рюкзак.

— Там десять банок еды. Если я не выберусь — они твои. Идёт?

Он некоторое время молча обдумывал моё предложение, а я с трудом сдерживал нетерпение. Каждая секунда могла стоить той девушке жизни. Наконец он наклонился, подтянул к себе мой рюкзак и открыл его, пересчитывая банки.

— Ладно, — проворчал он, закрывая рюкзак и опуская его на пол. Затем поднял револьвер и протянул мне.

Как только пистолет оказался у меня в руках, я сорвался с места и выбежал за дверь. По лестнице я спускался почти прыжками, перескакивая через пролёты, и у выхода заставил себя остановиться. Я приоткрыл одну из створок ровно настолько, чтобы заглянуть наружу. Убедившись, что снаружи никого нет, высунулся дальше и выскользнул наружу.

Пригнувшись, я двинулся к промежутку между вышкой и офисным зданием. На всякий случай заглянул за угол — фералов видно не было — и быстро перебежал к зданию.

Дверь оказалась приоткрыта. Я прижался ухом к щели и замер, вслушиваясь.

Внутри было мёртво тихо.

Сжимая винтовку обеими руками, я толкнул дверь стволом и вошёл, держа оружие наготове. На секунду меня накрыла паника, когда дверь за спиной закрылась. Внутри было темно — сквозь тонированные окна почти не проникал свет, и я ослеп на несколько мгновений. Я остался у входа, пригнувшись и не двигаясь, терпеливо дожидаясь, пока зрение окончательно вернётся.

В небольшой зоне приёма справа от меня стояли стулья вдоль стены, а прямо передо мной — широкая стойка и стол. У противоположной стены справа находилась лестница, слева — открытая дверь, ещё одна — справа от стойки.

Я решил сначала проверить первый этаж. Если девушки здесь не окажется — поднимусь наверх. К счастью, здание было небольшим, и обыскивать слишком много помещений не придётся.

Я бесшумно скользнул к двери слева. Она вела в комнату среднего размера с длинной высокой стойкой, перегораживавшей большую часть противоположной стены. Пространство было разбито на отдельные посты, перед каждым — верёвочные ограждения, выстраивающие очереди, как в каких-нибудь офисах или автошколах.

Я замер, прислушиваясь, не доносится ли где-нибудь звук фералов.

— Есть кто? — тихо позвал я, достаточно громко, чтобы девушка могла меня услышать, если она здесь.

Ответа не было.

Я прошёл дальше, на всякий случай заглянув за стойку, затем сместился к правой стороне комнаты, где находился проход в следующую. Судя по расположению, я уже обходил тот вход, который видел из вестибюля. Закрытая дверь на противоположной стороне второй комнаты, скорее всего, была последней на этом этаже.

Вторая комната оказалась примерно такой же по размеру, но здесь стояли офисные столы — десять штук, выстроенных в две линии по пять. Я двигался медленно, стараясь не шуметь, и проверял пространство под каждым столом в первой линии.

— Есть кто? — снова позвал я, уже глядя в сторону второй линии и медленно приближаясь к двери.

И тут раздался звук — шлёпок босых ног по кафелю.

Из соседней комнаты. И он приближался.

Ручка двери задёргалась.

Как только дверь начала открываться, я нырнул под ближайший стол, скрываясь из виду.

Шаркающие шаги лениво прошли мимо. Я рискнул осторожно выглянуть, пытаясь понять, смогу ли продолжить путь в нужном направлении.

Перед тем как дверь снова закрылась, я успел заметить фералов — не меньше трёх — в помещении, похожем на столовую или комнату отдыха.

Чёрт. Я не мог идти вперёд, но теперь в комнате со мной был ферал, потенциально перекрывающий единственный другой выход. Я глубоко вдохнул, набираясь смелости высунуться ровно настолько, чтобы понять, где он.

Ферал медленно двигался к выходу, повернувшись ко мне спиной. Я воспользовался этим и бесшумно метнулся к столу подальше от столовой. Он всё приближался к выходу, но в зоне, похожей на автошколу, спрятаться было негде.

Я поднял руку над столом, на ощупь ища что-нибудь подходящее. Пальцы нащупали первую попавшуюся вещь — тяжёлую, массивную ручку. Я метнул её в сторону столовой. Она с глухим стуком ударилась о стену.

Ферал резко обернулся, вырвав из себя грубый, дикий рык.

В следующую секунду эта тварь пронеслась мимо меня к источнику шума, а я метнулся к двери, стараясь не издать ни звука. Я не остановился в зоне с перегородками, но резко замер у входа в вестибюль.

И тут я увидел ещё одного.

Ферал стоял в вестибюле. Прежде чем он успел меня заметить, я отпрянул обратно за стену.

Плохо. Очень плохо.

Сзади уже доносились шаги — тот, которого я отвлёк, возвращался. Нужно было действовать быстро. И рискнуть.

Выстрел поднимет всех в здании. Но выбора не было.

Я вышел из укрытия и вскинул винтовку на ферала в вестибюле. Он заметил движение — резко повернул голову. Увидев меня, оскалился, обнажив гнилые, неровные зубы, и издал пронзительный, яростный вопль.

Я выстрелил в тот самый миг, когда он рванул ко мне.

Тело с глухим стуком рухнуло на пол.

Я сорвался с места и помчался к лестнице, не оглядываясь, пока остальные не успели ворваться в вестибюль.

На бегу я уже собирался убираться из здания, мысленно проклиная себя за эту затею. Но уйти, не попытавшись помочь девушке — или хотя бы не убедившись, что она мертва, — я не мог.

Первая мысль — спрятаться и посмотреть, не поднимутся ли фералы по лестнице.

Я взлетел наверх и рванул в первую попавшуюся дверь с табличкой «Подсобка».

Я двигался так быстро, что едва успел захлопнуть за собой дверь — и тут в темноте мелькнуло лицо.

Её лицо.

Я вскинул винтовку, не успев даже подумать.

Она съёжилась в углу, закрывая голову руками.

— Господи… — выдохнул я, заставляя себя успокоиться.

Я опустил оружие и всмотрелся в её руки — проверить, нет ли у неё чего-то, о чём стоило бы беспокоиться.

Когда выстрела не последовало, она осторожно подняла голову и посмотрела на меня. В темноте приходилось щуриться, но я всё равно видел: её лицо было мертвенно-бледным, почти лишённым цвета.

В следующую секунду вспыхнул свет — она направила на меня фонарик, и луч ударил прямо в глаза.

— Выключи, — прошептал я как можно тише. — Они увидят свет.

Она сразу подчинилась. Темнота снова накрыла нас.

Несколько секунд она молчала. Я невольно подумал, боится ли она меня — или, наоборот, прикидывает, как избавиться от меня и сбежать.

— Это был ты? — наконец спросила она. — Тот выстрел?

— Я видел, как ты вошла в здание, — ответил я, стараясь говорить мягче. — Решил, тебе может понадобиться помощь.

Она выдохнула — почти с облегчением. Всё ещё сидела на корточках, глядя на меня снизу вверх.

— Один из них пошёл за мной сюда… — тихо сказала она. — Но я не знаю, где он сейчас.

Скорее всего, тот самый, что лежал теперь в вестибюле.

Она выглядела совсем юной. Моложе, чем мне показалось с вышки.

— Сколько тебе лет?

— Пятнадцать, — тихо ответила она.

Ровесница моей дочери.

— Ты одна?

Она замолчала на несколько секунд, потом тихо всхлипнула.

— На нашу группу напали несколько дней назад… Я осталась одна.

От этих слов сжалось внутри. И одновременно стало ясно: я не зря вернулся.

— Меня зовут Дуган.

— Кара.

— Ты хочешь, чтобы я помог тебе выбраться отсюда, Кара? — спросил я и услышал в ответ тихое, сдавленное «да». — Ты умеешь обращаться с пистолетом?

В темноте я увидел, как она поднялась и вытерла слёзы.

— Более или менее.

— Дай руку, — мягко сказал я.

Она протянула и я вложил в её ладонь рукоятку револьвера.

— Просто целься и нажимай на спуск. У тебя шесть патронов. Используй их с умом.

— Хорошо.

— Ты видела диспетчерскую вышку рядом? — она кивнула. — Когда выберемся отсюда — беги туда. Со мной или без меня. Там наверху есть ещё один человек.

Она снова кивнула.

Я приоткрыл дверь подсобки. На верхнем этаже было тихо — ни одного ферала. Значит, за мной никто не поднялся.

Мы вышли и начали спускаться вниз — медленно, ступенька за ступенькой.

Когда я увидел вестибюль, стало ясно: всё даже хуже, чем я ожидал.

Пятеро фералов столпились внизу и жадно пожирали тело того, в кого я стрелял.

Я машинально проверил карманы — пусто. Всё осталось в рюкзаке на вышке.

— Фонарик… — едва слышно прошептал я. — Дай его.

Она поняла без слов и отстегнула его от кармана.

Я сделал шаг вперёд, сжал фонарик в руке и глубоко вдохнул, выравнивая дыхание.

Замахнулся.

Раз. Два.

На «три» швырнул его через весь вестибюль — в открытую дверь комнаты.

Фонарик с грохотом ударился о пол.

И в тот же миг все фералы рванули туда — ещё до того, как он перестал катиться.

— Беги!

Я толкнул Кару вперёд, заставляя её сорваться вниз по последним ступеням к выходу.

Трое уже сцепились между собой. Двое замерли в дверном проёме.

Я спрыгнул с последних ступеней — и в этот момент приклад винтовки задел металлические перила.

Звон.

Слишком громкий.

Двое у двери резко повернули головы.

Один из них увидел нас — и тут же сорвался в диком рыке.

«Беги!» — крикнул я Каре, которая немедленно бросилась к двери.

Я рванул за ней и выстрелил раньше, чем фералы успели сдвинуться с места. Тот, в кого я попал, рухнул на пол, а второй метнулся вперёд с такой скоростью, что должен был перехватить меня у двери. Я развернулся на пятках и в тот же миг, прижавшись спиной к захлопывающейся двери, отвёл приклад назад и изо всех сил ударил его по голове. Удар пришёлся в подбородок, но тварь всё равно врезалась в меня всей массой, и мы вместе кубарем вылетели наружу.

Отвратительная тварь рухнула сверху. В своей слепой ярости она, похоже, даже не почувствовала удара. Она снова зарычала, наваливаясь и щёлкая челюстями, пытаясь вцепиться во что угодно. Я вжал ствол ружья ей в горло, удерживая её из последних сил. Затем прогремел выстрел — и она обмякла, рухнув мёртвым грузом мне на грудь.

Я едва перевёл дух, когда Кара подбежала и помогла стащить с меня тушу. Я вскочил на ноги как раз в тот момент, когда ещё один ферал вылетел сквозь стеклянную дверь. Кара выстрелила раньше, чем я успел поднять винтовку.

Я не стал ждать остальных — мы с Карой сорвались с места и бросились к вышке. Уже у входа я услышал, как один из них выбрался наружу. Понимая, что он пойдёт за нами, я обернулся и выстрелил

ещё раз — насмерть — прежде чем мы оба скрылись в лестничном пролёте.

Адреналин бил через край, и я не смог сдержать смех — даже если это было не к месту.

— Ты, значит, «более или менее» умеешь обращаться с пистолетом? — бросил я, поддразнивая её, пока мы неслись вверх по лестнице.

Она ухмыльнулась, цепляясь за перила и подтягивая себя вперёд:

— Похоже, сегодня твой счастливый день.

Когда мы влетели в дверь наверху вышки, Чак резко отвернулся от окна.

— Я слышал выстрелы! Они пошли за вами?

Я остановился у входа, упёрся руками в колени, пытаясь отдышаться.

— Нет, — прохрипел я. — Не пошли.

Он с облегчением выдохнул, переводя взгляд с меня на Кару и обратно.

— Мой пистолет?

Я кивнул на револьвер в её руках:

— Это его.

Кара без возражений протянула оружие и устало прислонилась к панели, всё ещё переводя дыхание.

— Я… не знаю, как тебя благодарить.

— Не стоит, — отмахнулся я, всё ещё тяжело дыша. Похоже, я и правда начинаю стареть.

— Что ты вообще там делала? — спросил Чак, открывая барабан и проверяя патроны.

Кара опустила взгляд:

— Искала припасы. Мы… потеряли всё, когда на нашу группу напали.

Я подошёл к рюкзаку, сделал несколько жадных глотков воды из бутылки Чака.

— Куда теперь?

Она пожала плечами.

— Пару месяцев назад мы встретили одного путника. Он говорил, что слышал про лагерь — где-то в лесах под Нью-Йорком. Там вроде много людей. Я хотела попробовать найти его… но я даже защитить себя не могу.

Лагерь, полный людей? В Нью-Йорке? Это было на востоке — как раз туда, куда я и так собирался идти. Если это правда, там может быть относительно безопасно. И, может быть, там найдётся еда получше консервированной зелёной фасоли. Даже если это всего лишь слух — он даёт надежду. А я не мог позволить Каре, пятнадцатилетней девчонке без оружия, пытаться добраться туда одной.

— Я отведу тебя туда, — сказал я, не раздумывая. И, помедлив, добавил: — Я всё равно иду на восток.

Кара кивнула.

И впервые за долгое время я по-настоящему улыбнулся.

Теперь у меня появилась причина идти дальше.

Конец  3 главы