Она сжигает одуванчики.

Стоит посреди чертового поля и сжигает одуванчики - она не курит, не привыкла выпускать огонь с помощью зажигалки, оттого, в общем-то, и обжигается. Роняет чикфайер, смотрит грустно на растение, а потом аккуратно кладет его на землю.

Я не комментирую, только киваю ей (нет, ты видела, как она дернулась, заметив тебя?) и иду к речке.

Она меня догоняет-таки, но не трогает - просто увязывается следом и молчит, кажется, даже не дышит. На середине пути улавливаю странно-знакомый запах - лак. Обернувшись, замечаю, что красит ногти.

На ходу. В поле. Ногти.

- Лак это как одежда, только для ногтей, - поясняет, улыбаясь лукаво. Сглотнув, киваю. Конечно, спасибо за пояснение, сама бы не догадалась. - Мои вот голыми были.

Чуть воздухом не давлюсь. Отвлечься не получается. Черт подери, кому может нравиться младшая сестра лучшего друга? Деточка, ты сорвала гранд-при. Миша ноги мне выдернет, если узнает; его совсем не волнует, что ей уже двадцать три.

Она постоянный ребенок.

Все словно сказка, где девушка не взрослеет вечно.

Девушкам-из-сказки не нравятся девушки-из-жизни. Им вообще девушки не нравятся - они ждут, думаю, прекрасного принца. Никаких, в общем, у тебя, милая, шансов.

Качаю головой, взглянув на нее. Улыбается.

- Мая, куда ты идешь?

- С тобой.

- Куда?

- Я всегда с тобой, - сжимает мою руку, звеня браслетами. На тонкой коже видны вены и яркие синяки. Поднимает пальцами мою голову, чтобы посмотрела в ее глаза.

А в них - в этих сине-синих глазах - только одно: "Плевать на все, Мира, понимаешь? Мы ж-и-в-ы-е!". И тогда все волшебство распадается на кусочки-ошметки, потому что взрослая. И я взрослая. И синяки это тоже "по-взрослому". Все вдруг стало действительно важным, хотя минуту назад точно не было. И ее губы, и кончики зубов, и кожа, и запах, и длинные волосы, и намек в движениях (тут-то вспоминаешь, что ей 23. Целых 23, несмотря ни на что), и браслеты, и легкое платье, которое ветер сдувает - все важно.

И все красиво.

Мая целует. Прижимается своими теплыми губами, смотрит широко раскрытыми и счастливыми почему-то глазами, проводит по плечу. Крышу срывает, когда ее язык касается нижней губы.

Но нельзя.

Короткий выдох, поцелуй в плечо, перевернуть, сжав - нежно, Мира, нежно, новых синяков не хватало! - в объятиях, вдохнуть цветочный аромат из местечка у шеи, а затем сказать:

- Никогда.

И пойти к речке, доставая сигареты. Вдох-выдох, детка, ты справишься.

- У тебя есть сердце? - она спрашивает не обиженно, просто спрашивает, словно это уже вошло в привычку - задавать вопросы о чужом совершенно сердце.

Но я киваю - мол, да, девочка, сердце мое еще есть, гнилое, протухшее, замусоленное, но таки да.

- Покажи.

И почему-то хочется действительно его выдернуть из грудной клетки, выставить напоказ, даже дать подержать, но нет. Вместо этого пожимаю плечами, закуривая.

Волшебство кончилось.

Ей двадцать три и у нее задержка в развитии. Миша меня убьет.

Ее все равно хочется целовать.

Мая прижимается к моей спине.

Конец